Всемирная Информ-Энциклопедия: Калининградская область в мире

Всемирная Информ-Энциклопедия: Калининградская область в мире

Ваша реклама

ТУТ

Меню



Новый блокetrf

wted


Главная » Статьи » ВИЭ-персоны » Творческая интеллигенция

Снегов Сергей Александрович

Серге́й Алекса́ндрович Сне́гов (настоящее имя — Серге́й Александрович Козерюк, позже по паспорту Сергей Ио́сифович Штейн) (5 августа 1910, Одесса — 23 февраля 1994, Калининград) — русский советский писатель-фантаст и популяризатор науки.






Биография с сайта "Лаборатория фантастики":


Снегов Сергей Александрович (настоящее имя — Сергей Александрович Козерюк, позже по паспорту — Сергей Иосифович Штейн) родился в Одессе 23 июня 1910 года, но в метрике ошибочно записали 23 июля (5 августа по новому стилю). Его отец Козырюк Александр Исидорович, полугрек-полунемец, большевик-подпольщик, а в 20-е годы — заместитель начальника Ростовского ЧК, оставил семью, когда будущий писатель был еще маленьким. Его мать, Зинаида Сергеевна, вторично вышла замуж за одесского журналиста Иосифа Штейна, который сыграл в судьбе Сережи огромную роль. Именно он настоял на том, чтобы мальчик, в свое время исключенный из второго класса гимназии, в 12 лет стал шестиклассником рабочей школы. Однако время и судьба подкинули юному одесситу поразительные выверты: школа надоела, и, выкрав документы, он поступает в одесский физхим на физический факультет. Но физика соседствует в его сердце с философией, его теоретические работы привлекают к себе внимание, и в 21 год специальным приказом наркома просвещения Украины, продолжая учиться на физфаке, он назначается на должность доцента кафедры философии. Перед ним открываются блестящие перспективы, но... При проверке в его лекциях обнаружено отступление от норм марксизма-ленинизма.

Философию приходится оставить. Остается физика. Будущий писатель переехал в Ленинград, работал инженером на заводе «Пирометр». Но в 1936 году его арестовывали и отправили в Москву. Готовилось новое большое дело: три друга, три молодых и очень перспективных ученых, дети видных и разных родителей (революционер с дореволюционным стажем, известный меньшевик, соратник Дана, и один из лидеров партии правых эсеров) соединились для того, чтобы разрушить власть, которая дала им путевкув в жизнь. Один из обвиняемых сломался, впоследствии сошел с ума и умер в лагерях. С другим будущий писатель был почти не знаком. И, возможно, всех троих спасло то, что Сергей Снегов так и прошел отказником, не наговорил на себя, хотя — редчайший случай — провел в камерах Лубянки 9 месяцев. Но так или иначе, открытого процесса не получилось. И в 1937 году, получив по решению Высшей Военной Коллегии Верховного Суда СССР (прокурор — Вышинский, судья — Никитченко, будущий главный советский судья на Нюрнбергском процессе) 10 лет лагерей, Снегов отправился по кругам ада: Бутырки, Лефортово, Соловки, Норильск... О своем детстве и молодости он рассказал в автобиографических произведениях, многие из которых до сих пор не напечатаны.

В 1952 году в Норильске он знакомится со своей второй женой, приехавшей в Заполярье с мужем, военным финансистом, которого, впрочем, она оставила вскоре после приезда. За связь с ссыльным молодую девушку (она младше Снегова на 17 лет) исключили из комсомола, выгнали с работы, в управлении НКВД ей предлагали отдельное жилье, которого офицеры ждали по нескольку лет, только для того, чтобы заставить ее уйти от человека, которого она полюбила. Но Галя стояла насмерть. Между тем в Норильске происходила чистка: после уже подготовленного процесса врачей-убийц город собирался принять евреев, высланных из столиц. Чтобы очистить место, ссыльных, заведя новое дело, либо расстреливали, либо давали новые сроки и готовили к отправке в лагеря на побережье Ледовитого океана и на острова в Белом море, что фактически тоже являлось казнью, только медленной. Снегова должны были отправить на Белое море. Узнав об этом, Галя настояла на официальном браке, хотя в той ситуации это было равнозначно смертному приговору, поскольку она автоматически становилась членом семьи врага народа. Однако через три месяца после их росписи умирает Сталин...

Примерно в это время стало ясно, что из трех дорог, которые открывались перед разносторонне одаренным юношей, осталась только одна — писательская. Дело в том, что одну из его научных работ, посвященную процессу производства тяжелой воды, главный инженер Норильского металлургического комбината Логинов увез в Москву, и она попала на стол Мамулову, заместителю Берии, курировавшему ГУЛАГ. Интерес врага народа к запретной теме вызвал у бдительного чекиста подозрение, что все это делается для того, чтобы передать секреты Советского Союза Трумэну. И, вернувшись из командировки, главный инженер вызвал к себе писателя, запер дверь кабинета и сказал: «Пей, сколько влезет, баб люби, сколько сможешь, но науку оставь. Пусть они о тебе забудут. Я сам скажу, когда можно будет вернуться». И он сказал, только разрешение это запоздало — к тому времени дальнейшая дорога была определена: литература.

Но и литературная судьба Снегова не была гладкой. Если даже в силу обстоятельств он не всегда мог говорить правду (в его семье было уже двое маленьких детей), то он и никогда не лгал. Если можно было молчать, он молчал, когда молчать было нельзя, он говорил правду. Его вызывали в обком и Комитет Государственной Безопасности, предлагая подписать письма, осуждающие Пастернака и Даниэля и Синявского — он отказался. К тому же в одной из его первых повестей «Иди до конца» есть сцена, где герой слушает «Страсти по Матфею» Баха и размышляет о Христе. Профессор Боннского университета Барбара Боде в своем ежегодном обзоре советской литературы, среди других авторов разбирая и Снегова, имея в виду эту сцену, заявила, что русские реабилитируют Христа. Литературка ответила «подвалом» «Проверь оружие, боец». На очередную реплику Боде эта же газета разразилась разгромной статьей «Опекунша из ФРГ». Снегов попал в «черные» списки. Его перестали печатать. Не от хорошей жизни писатель, по прежнему не желающий лгать, ушел в фантастику. Его первый роман «Люди как боги» отвергли подряд четыре издательства. И все же именно фантастика, переведенная впоследствии на 10, если не больше, языков, принесла писателю известность, далеко выходящую за пределы его страны.

Далее материалы из Википедии 

Биография


Отец Снегова, А. И. Козерюк, большевик-подпольщик, а в 1920-е годы — заместитель начальника Ростовской ЧК, оставил семью, и мать, Зинаида Сергеевна, вторично вышла замуж за одесского журналиста Иосифа Штейна.

Снегов окончил Одесский химико-физико-математический институт. В начале 1930-х специальным приказом наркома просвещения Украины, продолжая учиться, он был назначен на должность доцента кафедры философии, однако в его лекциях было усмотрено отклонение от ортодоксального марксизма.

В 1930-е годы работал инженером на ленинградском заводе «Пирометр».

Арестован в июне 1936 года, осуждён на десять лет ИТЛ, сидел на Соловках и в Норильлаге. В заключении познакомился с историком и географом Л. Н. Гумилёвым и астрономом Н. А. Козыревым. Освобождён в июле 1945 года, в 1955 году полностью реабилитирован.

После освобождения жил в Норильске, работал на Норильском горно-металлургическом комбинате.

В 1956 году переехал в Калининград, где жил с семьёй до самой смерти.

Супруга — Галина Ленская, дети — Татьяна и Евгений.





Литературная деятельность


Первые публикации Снегова относятся к концу 1950-х, а его первая научно-фантастическая публикация — повесть «Тридцать два обличья профессора Крена» (1964).

Одно из самых известных произведений Снегова — выполненная в духе «космической оперы» эпическая трилогия о далёком будущем «Люди как боги»: «Галактическая разведка» (1966), «Вторжение в Персей» (1968), «Кольцо обратного времени» (1977). Эта трилогия, хотя и вызвавшая споры, считается одним из самых масштабных и значительных утопических произведений в советской фантастике 1960—1970-х годов. Сам автор считал это произведение «мягкой» пародией одновременно на «космическую оперу» и на библейские тексты.[2]

Менее известны другие фантастические произведения Снегова — например, «фантастические детективы» о братьях Рое и Генрихе («Посол без верительных грамот» и др.).

Среди нефантастических произведений Снегова — повести о советских физиках-ядерщиках «Прометей раскованный» и «Творцы», автобиографические рассказы и воспоминания о жизни в Норильске и о лагерных годах («В середине века» и др.).

Последний фантастический роман Снегова «Диктатор», который вышел после смерти писателя, больше внимания уделяет не научно-техническим, а социально-политическим проблемам. Хотя действие происходит на вымышленной планете, в романе без труда угадываются аналогии с русской историей XX века.

В 2007 году издательство «Терра Балтика» (Калининград) опубликовало двухтомный роман-воспоминание Снегова «Книга бытия». В этой книге Снегов не только воссоздаёт основные события своей жизни (вплоть до ареста в 1936 году), но и размышляет об эпохе, обобщая примечательные факты как своей жизни, так и жизни людей, которых он знал. По некоторым оценкам, именно это масштабное произведение (законченное в 1994 году) стало главной удачей писателя.


Награды и премии


  • Лауреат премии «Аэлита» (1984).
  • Член СП СССР (1959).
  • Награждён орденом «Знак Почёта» (1980).


Память


Именем С. А. Снегова названа библиотека на улице 9 Апреля в Калининграде.


Библиография


  • Неожиданность: Рассказы. — Красноярск, 1958.
  • В полярной ночи: Роман. — первая публикация «Новый мир», 1957; М.: 1960.
  • В глухом углу: Роман. — Калининград, 1962.
  • В поисках пути. — М., 1963.
  • Тридцать два обличья профессора Крена: Повесть. — 1964.
  • Держи на волну: Повесть. — Калининград, 1970.
  • Люди как боги.: Роман в 2-х книгах. — Калининград, 1971.
  • Прометей раскованный. Повесть о первооткрывателях атомной энергии. — М., 1972.
  • Трудный случай: Рассказы и повесть о любви. — Калининград, 1974.
  • Посол без верительных грамот: НФ-повести и рассказы. — М.: Дет. литература, серия «Библиотека Приключений и Научной Фантастики», 1977.
  • Творцы: Повесть о создателях советских атомного оружия и энергетики. — М.: Советская Россия, 1979.
  • Прыжок над бездной: НФ-повести и рассказы. — Калининград, 1981.
  • Люди как боги: НФ-роман в 3-х книгах. — Л.: Лениздат, 1982.
  • Экспедиция в иномир: НФ-повести. — М.: Дет. литература, серия "Библиотека Приключений и Научной Фантастики», 1983.
  • Фантастическая одиссея: Повесть. — М.: Дет. литература, 1983.
  • Дом с привидениями: НФ-повести и рассказы. — Калининград, 1989.
  • Право на поиск: НФ-повести. — М.: Дет. литература, серия «Библиотека Приключений и Научной Фантастики», 1989.
  • Норильские рассказы. — М.: Советский писатель, 1991. ISBN 5-265-01817-4
  • Люди и призраки: Повести. — Калининград: Калининградское книжное издательство, 1993. ISBN 5-85500-305-1
  • Диктатор, или Чёрт не нашего бога: Роман в 2-х томах. — Рига: Полярис, 1996. ISBN 5-88132-138-3
  • В середине века (В тюрьме и зоне). — Калининград: Янтар. сказ, 1996. ISBN 5-74060-013-8
  • Посол без верительных грамот: Сборник. — М.: АСТ, Terra Fantastica, 2003. ISBN 5-17-016036-4, 5-7921-0591-Х
  • Хрононавигаторы: Космическая опера. — М.: Амфора, 2006. ISBN 5-94278-987-8
  • Книга бытия. ТТ. 1-2. — Калининград: Терра Балтика, 2007. ISBN 978-5-98777-023-8


Публикации в журналах


  • «Новый мир»:
  • В полярной ночи, 1957, № 4-7
  • Взрыв, 1958, № 9
  • «Знамя»
  • Вариант Пинегина, 1962, № 11
  • В поисках пути, 1961, № 10
  • Иди до конца, 1962, № 4-5
  • «Невезучее судно», «На крыле урагана», № 1968
  • Творцы, № 3-5
  • «Нева»
  • Над нами полярное сияние, 1973, №-5

Более полный список произведений и публикаций ниже по ссылке:


Из воспоминания дочери С. Снегова Татьяны 

Сергеевны Ленской в предисловии к "Книге Бытия":

«Я прожил жизней в этом мире две...»

Это было, наверное, лет шестнадцать назад.

В доме собралось человек десять — праздновали день рождения. Преобладали молодые женщины.

Во главе стола сидел хозяин — за-восьмидесятилетний, маститый. На его книгах выросло много людей, им восхищались и его не принимали, о его эрудиции рассказывали легенды. Все гостьи, конечно, были с ним неплохо знакомы — но приличествующий случаю пиетет читался почти на каждом лице.

Комната была сравнительно большой, но узкой — и человек, возглавлявший стол, был надежно блокирован. Собственно, у него было только два способа покинуть свое место: либо выходить на балкон и лезть через кухонное окно, либо поднимать по очереди каждую женщину и пытаться протиснуться у нее за спиной. Первое, учитывая возраст, было рискованно, второе — долго и обременительно.

И надо же было так случиться, что зазвонил телефон! Звали, естественно, хозяина.

Все еще только собирались подняться и дать ему дорогу, когда он опустился на четвереньки и пополз под столом. Гостьи оторопели. Через пару минут из-под стола показалась лысая голова, классик региональной литературы зацепился рукой за столешницу, встал, закатил глаза, сказал с придыханием (сильно подозреваю, что это был способ отдышаться): «Какие ножки!» — и взял телефонную трубку.

Я очень хорошо помню этот момент, потому что это был мой день рождения.

Трудно говорить о собственном отце — так и хочется отстраниться и остаться объективной (ну, хотя бы попытаться это сделать...) Но, наверное, отстранение — не лучший способ рассказать о человеке, тем более в предисловии к такой книге.

Папа до смерти оставался одесским босяком. У бабушки было пятеро детей — выжил он один. Иногда мне казалось, что вся жизненная сила, которая была отпущена на их долю, без остатка перешла к нему. Иначе просто невозможно объяснить, каким образом он выдержал то, что ему выпало.

Он родился очень давно — в начале XX века, в 1910-м. Сейчас очень немногие люди могут вспомнить то время — если они вообще остались, те, которые помнят. Может быть, именно поэтому он должен был написать эту книгу.

Папа был обязан рассказать о дореволюционной Одессе, о знаменитой босяцко-бандитской Молдаванке, о буйстве и безумии первых лет революции, о гражданской войне, о голоде начала двадцатых, когда на базарах продавали человечину, о том, как младенчески-наивные и все-таки прекрасные надежды на то, что еще чуть-чуть, вот-вот — и жизнь станет просто замечательной, сменились паранойей и манией преследования... Наверное, это было его долгом — иначе, только для себя, ему было бы трудно решиться на «Книгу бытия».

Мне кажется, папе можно и нужно верить — он все это видел. И он очень старался быть объективным — до полной беспощадности к самому себе.

В той большой стране, о которой он рассказывал, жил маленький мальчишка — и судьба его тоже была необычной. Его исключили из гимназии — за хулиганство, до четырнадцати лет он шлялся по улицам, а затем, словно спохватившись, вернулся в школу, чтобы, проучившись в ней чуть больше трех лет, выкрасть документы и поступить в университет.

Мальчишка повзрослел, но остался мальчишкой — рутина ему была скучна. Студент-третьекурсник физического факультета стал доцентом — он преподавал философию. Но этот доцент не умел врать — и, естественно, в его лекциях очень скоро были обнаружены отступления от догм марксизма-ленинизма. Не нужно объяснять, что это тогда означало.

Жизнь рухнула — и он продолжал жить. Он любил женщин — и они отвечали ему взаимностью, слепо верил друзьям — и они его предавали (нет, конечно далеко не все и не всегда — и все-таки...), был очень добр и сентиментален — и порой поступал жестоко и несправедливо. Он просто был человеком.

У него, неверующего (в этом неверии он старательно убеждал себя всю жизнь) не было иного способа исповедаться, кроме «Книги бытия».

Это была работа в стол — никто и представить не мог, что когда-нибудь это можно будет напечатать!

Первые двадцать шесть лет папиной жизни — здесь, в этой книге. Оставалось еще пятьдесят восемь, с 1936-го по 1994-й. О них попробую рассказать я — но делать это придется очень конспективно...

Год 1936-й. Готовился громкий процесс: три друга, дети видных и разных родителей (большевика, правого эсэра и меньшевика) объединились для того, чтобы уничтожить власть, которая дала им путевку в жизнь. Один из арестованных признал все обвинения — и вскоре сошел с ума и умер в пересыльной тюрьме. Судьба второго неизвестна. Третий — папа — остался отказником. И, возможно, спас и себя, и остальных, потому что открытого процесса не получилось.

Год 1937-й. Приговор Высшей Военной Коллегии Верховного Суда СССР (прокурор — Вышинский, судья — Никитченко, будущий главный советский судья на Нюрнбергском процессе) гласил: десять лет лагерей. Папа отправился торной для того времени дорогой: Бутырка, Лефортово, Соловки, Норильск...

Конец 1940-х. Срок заключения истек — остались ссылка и поражение в правах. В Норильске начали строить завод по производству тяжелой воды, которая используется в качестве замедлителя нейтронов при ядерных реакциях, и папу назначили главным инженером. Но применять собирались термодиффузию, а не электролиз, и он отказался от должности, поскольку недостаточно разбирался в этом процессе. Это было спасением: завод так и не пошел, и новый главный инженер покончил жизнь самоубийством.

Год 1951-й. Папа познакомился с нашей мамой. Она была «вольняшкой», приехала в Норильск по собственной воле. За связь со ссыльным ее исключили из комсомола, выгнали с работы, выселили из общежития. В управлении НКВД пытались спасти от вражеских козней девичью идейную непорочность, маме предлагали отдельное жилье, которого офицеры ждали по нескольку лет, но она стояла насмерть!

Год 1952-й. В Норильске шла чистка. На Большой Земле готовилось «дело врачей». После него планировалось выселить из обеих столиц всех евреев — для них нужно было подготовить места в Заполярье. На ссыльных заводили новые дела, приговоры разнообразием не блистали: либо расстрел, либо высылка в лагеря на побережье Ледовитого океана и на острова в Белом море. Собственно, это была тоже казнь — только медленная. Папе определили Белое море. Узнав об этом, мама стала почти непреклонной: ей нужен официальный брак. Она хочет стать членом семьи врага народа! Тогда (даже в лагере!) ей будет легче пережить все, что им уготовано. И папа сдался. На их свадьбе не было гостей, потому что он был уверен: он приготовил своей молодой (на семнадцать лет младше) жене не радость, а муки. Он фактически приговорил ее к смерти.

Год 1953-й. В марте, через три с небольшим месяца после их одинокой свадьбы, умер Сталин.

К тому времени стало ясно, что из трех дорог (философия, физика, литература), которые некогда открылись перед папой, осталась только писательская. Дело в том, что незадолго до этого одну из папиных научных работ, посвященную производству тяжелой воды, главный инженер Норильского металлургического комбината Логинов увез в Москву, и она попала на стол Мамулову, заместителю Берии, курировавшему ГУЛАГ. Интерес врага народа к запретной теме вызвал у бдительного Степана Соломоновича подозрение. Строительство завода сорвалось — явное вредительство! А тут еще это исследование... Не иначе этот гад подыскивает способ передать секреты Советского Союза Трумэну!

Логинов, вернувшись в Норильск, вызвал папу, запер дверь кабинета и сказал: «Пей — сколько влезет, баб заводи — сколько посчастливится, но науку пока оставь. Пусть они о тебе забудут! Я сам скажу, когда можно будет вернуться...» И он сказал, только разрешение это запоздало. Потом, после освобождения, папу звали в Курчатовский институт, но все уже было решено.

Год 1955-й. Реабилитация. Она шла негладко. Тем, кого судили «тройки», было попроще. Но решение Верховного Суда мог отменить только сам Верховный Суд, а там была очередь. Наконец папу вызвали в Москву получать чистые документы. Генерал КГБ сказал: «Сергей Александрович, я поздравляю вас! И хочу предложить написать заявление против вашего судьи Никитченко. Сейчас он живет у себя на даче, под домашним арестом. Нам нужен повод, чтобы завести на него дело». Папа отказался. Он не хотел, чтобы главный советский судья на Нюрнбергском процессе был признан преступником. Генерал засмеялся. «Везет этому Никитченко! — сказал он. — Сами понимаете: вы не первый, кому мы это предлагаем. Но Иона Тимофеевич выбирал себе хороших обвиняемых: все отказались — и объяснили это так же, как вы».

А дальше наступила мирная жизнь.

Прежняя папина профессия напомнила о себе только в 1972 году, когда он написал повесть «Прометей раскованный», посвященную западным физикам — создателям атомной бомбы. Книга попала в руки Я. Зельдовичу. Он и Г. Флеров разыскали папу и предложили ему написать о советских ученых. Они добились в ЦК КПСС разрешения на открытие архивов и посещение закрытых институтов — ив 1979 году вышла книга «Творцы» («Прометей раскованный-2»). Однако третья ее часть, в которой говорилось о создании и об испытании бомбы, была запрещена, рукопись конфисковали. Правда, называлось это уже по-другому, да и проделано было поделикатней.

Папа был в Москве, когда к нам домой явился молодой человек и объяснил маме: издательству срочно нужны дополнительные экземпляры и оригинал рукописи (требуется сверить кое-какие цифры и факты), а телефон в квартире уже несколько дней не работает. Единственное, что сумел сделать Сергей Александрович, — это послать за ними его, редактора, по личным делам оказавшегося в Калининграде. Естественно, молодой человек был в курсе всех деталей и знал имена и отчества всех друзей и родственников...

Он не учел только одного: все-таки он имел дело со старым лагерным волком. Один экземпляр папа успел сдать в архив. Возможно, эта рукопись и сохранилась.

Не была напечатана и «Повесть об институте», в которой рассказывалось о получении советского плутония (Институт радия в Ленинграде).

Папа не хотел лгать — даже когда не мог сказать правду. Если можно было молчать, он молчал, когда молчать было нельзя — говорил. Честно. Его вызывали в обком и КГБ и предлагали подписать письма против Пастернака и Даниэля с Синявским — он отказался (да еще на выступлении в КТИ в присутствии наблюдателя сказал, что мы все еще будем гордиться, что жили в одно время с Борисом Леонидовичем!). После событий в Чехословакии нам домой позвонил заместитель начальника управления КГБ области — Комитету было поручено собрать отзывы интеллигенции, а мнения Снегова информаторам узнать не удалось... Не может ли Сергей Александрович лично, в порядке одолжения, сообщить, как он относится к вводу нашей армии в дружественную страну? Папа был краток: «Это — ошибка, за которую мы будем расплачиваться десятилетиями!» Его вежливо поблагодарили — а его и без того пухлое досье пополнилось очередной записью...

Я часто думаю: возможно, папу не трогали потому, что считали кем-то вроде городского юродивого (такие тоже были нужны).

К тому же в одной из первых его повестей — «Иди до конца» — был эпизод, когда герой слушает «Страсти по Матфею» Баха и размышляет о Христе (это сочувственное изображение было первым в советской литературе). Профессор Боннского университета Барбара Боде в своем ежегодном литературном обзоре заявила, что русские реабилитируют Христа. «Литературная Россия» ответила «подвалом» «Проверь оружие, боец!» Боде не смолчала — газета тоже: статью «Опекунша из ФРГ» предварял суровый эпиграф: «Если тебя хвалит враг, подумай1, какую подлость ты сделал!»... Папа попал в «черные списки» — его перестали печатать.

Не от хорошей жизни он ушел в фантастику — просто он по-прежнему не хотел лгать. Его первый фантастический роман «Люди как боги» отвергли подряд четыре издательства — по мнению рецензентов, в обществе будущего, нарисованном Снеговым, ощущалась явная нехватка коммунистической идеологии и упорно тянуло тлетворным духом Запада... Кстати, много позже, когда «Люди как боги» все же увидели свет и книгой заинтересовались в США, во Всесоюзном агентстве авторских прав запретили ее перевод на английский язык. Объяснение было прежним: это произведение нетипично для советской литературы и не отражает ее высокого идейного уровня... И все же именно фантастика, переведенная на восемь языков, принесла папе известность (из суммарного тиража его книг — около 2 млн экземпляров — 1,3 млн приходятся именно на нее). А после выхода романа «Люди как боги» на немецком языке в Дрезденском университете на трех факультетах — философском, физическом и филологическом — прошли научные конференции: студенты пытались разобраться, насколько возможно будущее, которое он придумал.

Но папа все-таки успел сказать свою правду — к сожалению, не до конца. Он довел «Книгу бытия» только до ареста. Точка была поставлена за двадцать дней до его смерти.

А теперь •— очень личное.

Печатала «Книгу бытия» (как и все остальное за их сорок два года) мама. Я не знаю, что она чувствовала, когда аккуратно разбирала по экземплярам рассказы о любви своего мужа к другим женщинам. Но я помню строчки из папиного письма (он тогда был в Комарово, куда уезжал каждую зиму — работать) — я прочитала его уже после того, как их обоих не стало: «Галочка, я понимаю, как тебе сейчас трудно. Но я хочу, чтобы ты помнила: это все было до тебя».

Ему шел восемьдесят четвертый. У него были два инфаркта и диабет. Правда, он, как всегда, не очень с этим считался — но в таких случаях близкие обычно начинают готовиться. Нет, не ждут, конечно, не ждут! Боятся, не хотят, отказываются верить... И все-таки — все мы смертны. А тут еще операция. Не знаю, о чем думали наши друзья и знакомые, но реакция их была на удивление одинаковой: «Как? Почему? Не может быть!»

Каким образом он ухитрился нам внушить, что — бессмертен?

Первая папина жена называла его принцем холодных улиц. «Я король сегодня. Король снегов», — с горечью говорил он в лагере. И спустя сорок с лишним лет, в девяносто четвертом, очень старый и очень уставший, он, наверное, все-таки остался королем. Тогда, в феврале, в день его смерти, я впервые видела зимнюю грозу. Уже стемнело. Снег был мелким, жестким и частым — метель, свистящее и постанывающее белесое марево. И сквозь него били молнии и гремел гром. Это было, правда!

И еще одно. Когда-то он сказал о себе — как обычно, честно и, как обычно, беспощадно:

Я прожил жизней в этом мире две. 
Всего лишь две! Одну — пустяк, жизненок, 
Набор дерьма и чепухи — свою.

Вероятно, он имел право так говорить — потому что вся его гордыня, о которой он так охотно и (чего уж там!) с такой гордостью поминал, уходила на то, чтобы мерить себя только абсолютными мерками, до которых человек не может дотянуться по определению. Легко быть кривым в царстве слепых — но папа хотел не этого. Его самолюбие было неотделимо от самоуничижения.

И все же — «набор дерьма и чепухи»... Не знаю. Не верю. Не согласна! В конце концов, я тоже имею право на собственное мнение. И потом — дальше в том стихотворении было сказано:

Другую — за других. За всех других.
За человека и за зверя. За
Траву и камни, океан и небо,
Планеты и пространства. За тебя
И за него. Короче, я в себя
Вобрал все радости, все муки мира,
Все истины его, все заблужденья,
Всю ненависть, всю нежность,
В общем — все.

11 нот это было уже чистой правдой.

11оэтому мы и не стали менять рискованное название пого двухтомника — «Книга бытия». Папа сам, не то посмеиваясь, не то слегка кокетничая, частенько называл его претенциозным. Но это не кощунство и не богохульство — это действительно книга бытия. Разумеется, всего лишь человеческого.

Но, может быть, именно в этом его сила.


Татьяна Ленская
 
 

Категория: Творческая интеллигенция | Добавил: cashtan (29-Октябрь-2012)
Просмотров: 711 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]