Всемирная Информ-Энциклопедия: Калининградская область в мире

Всемирная Информ-Энциклопедия: Калининградская область в мире

Ваша реклама

ТУТ

Меню



Новый блокetrf

wted


Главная » Статьи » Все статьи » ВИЭ

Первые студенты из России в Альбертине

Петр I в Кёнигсберге. - Первые студенты из России в Альбертине. - Указ царя о посылке в Кёнигсберг на учебу подьячих. - Чему и как учились студенты в Кёнигсберге? - Результаты обучения.

Первые русские на учебе за границей

История обучения русских людей за границей насчитывает не одно столетие. Есть свидетельства, что отправка в Европу "на науку” практиковалась еще во времена Ивана Грозного. В "Сказаниях князя Курбского” упоминается некий юноша, который "послан был на науку за море, во Ерманию, и тамо навык добре Алеманскому языку и писанию; бо там пребывал учась немало лет и объездил всю землю Немецкую, и возвратился, был к нам во отечество”. Судьба его оказалась трагичной: "по коликих летах смерти вкусил от мучителя неповинне”.

Борис Годунов Борис Годунов

С начала XVII века стали быстро расширяться контакты России с Западом: русские посольства перестали быть редкостью при дворах иностранных государей, а иностранцы зачастили в Россию. Поступали на службу к русским царям, заселяли в крупных городах целые кварталы. Все меньше оставалось в стране людей, продолжавших верить, что за пределами Руси живут "люди с песьими головами”. Особенно благоволил к иноземцам Борис Годунов. Он задумал грандиозный план: покрыть Россию сетью школ, основать университеты, вызвать в Москву немецких профессоров и послать юношей в Европу для получения образования. Однако удалось осуществить только последний пункт этой программы. В 1601-1602 гг. по воле государя 18 юношей из боярских семей, несмотря на нежелание родителей расставаться со своими сыновьями, были отправлены на учебу во Францию, Любек и Англию.

О судьбе посланных во Францию ничего не известно, но на родину они не вернулись. Не возвратились и студенты из Германии. О них вспомнили только при Василии Шуйском и послали запрос любекским бургомистрам. В ноябре 1606 г. из Любека пришел ответ: "...Прислано к нам русских пятеро робят... учити языку и грамоте немецкой, и поити, и кормити, и одежду на них класти; и мы тех робят давали учити..., а они не послушливы, и поученья не слушали, и ныне двое робят от нас побежали, неведомо за што”. Не возвратились в Россию и трое оставшихся.

Летом 1602 г. из Архангельска в "Лундун” на корабле с английским купцом Джоном Мериком отплыли четверо боярских детей "для науки латинскому и аглинскому и иных разных немецких государств языков и грамоте”. Непривычная свобода, отсутствие родительского надзора и обилие денежных средств привели к тому, что родина постепенно стала забываться. Проходили годы, Борис Годунов умер, на московском престоле сменилось несколько правителей, а студенты все не возвращались. О них вспомнили при Михаиле Романове, когда в 1613 г. царь снарядил к английскому королю посольство во главе с Алексеем Зюзиным. В сочиненной в Посольском приказе инструкции велено было возвратить молодых людей "из поганой земли”. Однако все старания послов не увенчались успехом. Через 8 лет послы Волынский и Поздеев предприняли новую попытку добиться выдачи российских подданных у англичан, но те не пошли на это, ссылаясь на собственную волю русских эмигрантов. В отчетах послов, конечно же, было записано, что боярские дети "в аглинской земле задержаны неволею”. Из 18 юношей, посланных "за море” царем Борисом, в Россию вернулся только один, а остальные рассеялись по Европе.

Титульный лист сочинения Г. К. КотошихинаТитульный лист сочинения Г. К. Котошихина

Неудачная попытка приобщения к европейской учености едва ли могла способствовать расширению культурных контактов с Западом. Подьячий Посольского Приказа Григорий Котошихин, бежавший в 1664 году из страны и написавший по заказу шведского правительства сочинение о России, отмечал, что россияне "для науки и обычая в иные государства детей не посылают, страшась того: узнав тамошних государств веру и обычаи, начали б свою веру отменять и приставать к иным, и о возвращении к домам своим и к сородичам никакого бы попечения не имели и не мыслили”. Более того, такие поездки оказались под негласным запретом.

Переворот, совершенный Петром I, не мог не коснуться и этой, жизненно важной для страны, сферы. Молодой царь разрешил всем своим подданным "ездить в иностранные европейские государства для обучения, которое прежде было запрещено под казнию, и не точию позволил на сие, но еще к тому их и понуждал”. Первые случаи такого разрешения на выезд за границу с научными целями относятся к 1692 г., когда в Падуанский университет был командирован Петр Посников "для совершенной дохтурской науки”, а на учебу в Прусскую землю отпущен поручик Федор Гордон. Но массовый характер выезды приобрели чуть позднее.

Г. Кнеллер. Портрет Петра I. 1698 г. Г. Кнеллер. Портрет Петра I. 1698 г.

22 ноября 1696 г. Петр издал указ, по которому комнатным стольникам "сказано в разные государства учиться всяким наукам”. Предполагалось отправить 28 человек в Италию и 22 - в Голландию и Англию. В список царь включил отпрысков виднейших аристократических фамилий: Голицыных, Куракиных, Долгоруких, Шаховских, Волконских, Трубецких и др. Согласно царской инструкции, за границей стольники должны были за свой счет обучаться морскому делу, а также обучить по одному солдату. Новоиспеченных студентов отправляли со слезами: многие уже были женаты и имели детей, едва ли кто из них понимал иностранный язык. Однако волю государя нарушить не посмели, тем более Петр пригрозил потерей земель и имущества, а для пущей важности повелел, что "никто не может возвратиться без свидетельства об оказанных заслугах”.

Из первой посылки молодых царедворцев за границу не вышло ни одного моряка или кораблестроителя, как того хотел Петр. Путешествие стало скорее общеобразовательным: молодые люди знакомились с европейским образом жизни, нравами, бытом, изучали иностранные языки и перенимали светские манеры. Большинство из них заняли впоследствии важные места в государственном управлении и на дипломатической службе.

О том, насколько активно проходила кампания по обучению русской молодежи за границей, свидетельствует австрийский дипломат Плитер, доносивший императору Леопольду: "Ежедневно отсюда молодые дворяне отправляются в Голландию, Данию и Италию”. Всего же, по разным данным, за годы царствования Петра I через заграничную школу прошло от 700 до нескольких тысяч человек. При этом все большую популярность среди жаждущих получить европейское образование приобретают германские университеты, в том числе и ближайший к российским границам - Кёнигсбергский.

Петр I в Кёнигсберге

Петр I познакомился с Кёнигсбергом в мае 1697 г. во время своей первой длительной поездки по Европе. Царь путешествовал в составе Великого посольства инкогнито (под именем дворянина Петра Михайлова), что ничуть не умаляло ни значимости посольства, ни тех поистине королевских почестей, с которыми встречали молодого российского самодержца по пути его следования. Выезд Великого посольства одновременно стал массовым вывозом русской молодежи за границу для обучения, да и само это путешествие, стало своеобразной школой.

Кёнисгберг. Гравюра конца XVII в. Кёнисгберг. Гравюра конца XVII в.

В Кёнигсберге Петр провел около месяца. Любознательность царя была безграничной: он желал непременно осмотреть все, что "видения достойно было”. По сообщению Д. Феодози, царь посетил Кёнигсбергский университет и "познакомился с некоторыми учеными людьми и требовал у них мнения о заведении наук в народе, обретающемся в глубоком невежестве”.

Медаль на первое путешествие Петра I по ЕвропеМедаль на первое путешествие Петра I по Европе.

Среди обязательных визитов, обедов, важных переговоров Петру удавалось даже выкраивать время для собственного обучения, о чем свидетельствует присланный позднее в Москву из Кёнигсберга аттестат, выданный главным инженером прусских крепостей подполковником фон Штернфельдом. В нем говорится, что московский кавалер Петр Михайлов ежедневно обучался "не только в теории науки, но и в практике”, а именно: "в огнестрельном искусстве, в особенности метании бомб, каркасов и гранат”. В заключение ученику присваивалась квалификация, весьма царю польстившая: "Петра Михайлова признавать и почитать за совершенного, в метании бомб осторожного и искусного огнестрельного художника”.

Развитие военного дела в Пруссии оставило у государя самое благоприятное впечатление. Он распорядился оставить в Кёнигсберге пятерых солдат Преображенского полка "для обучения бомбардирскому делу”, а при отъезде из порта Пиллау оставлена была вторая группа солдат из 12 человек. Позднее все они обучались в Берлине, Амстердаме и Англии.

Курфюрст Фридрих III Курфюрст Фридрих III

(будущий король Фридрих I)

Однако главной целью пребывания Великого посольства в Кёнигсберге были переговоры с Бранденбургским курфюрстом Фридрихом III (будущим королем Пруссии). Они касались отношения к Швеции, польских дел и заключения межгосударственного союза. Договор "о подтверждении дружбы” между двумя дворами был подписан 22 июня 1697 г. и состоял из 6 статей. Среди привычных в такого рода документах пунктах о политических и экономических взаимоотношениях, кажется, впервые в российской дипломатической практике появляется положение о режиме благоприятствования для русских, приезжающих на учебу за границу и, соответственно, для иностранцев в России. Четвертая статья договора гласила:

"Буде Великий Государь Его царское величество изволит некоторых ис подданных своих в Немецкую землю или в землю Его курфирстской пресветлости Бранденбурского послать для науки каких хитростей, и тогда курфирскому Пресветлейшеству оных благо восприимать, и им в намерении их споспешество чинить, и ради почтения Его царского величества им многия преимущества и вольности позволить дать. Взаимно и в стороне Великого Государя Его царского величества Его курфирстского Пресветлейшества подданным всякая повольность и вспоможение в чем возможно, о которых Его курфирстское Пресветлейшество просити учинет, учинено будет.”

Эта статья договора, принятая, как можно предположить, по инициативе самого царя, создавала правовую основу для реализации масштабного образовательного проекта, о котором пойдет речь в этой главе.

Пребывание Петра I в Кёнигсберге в 1697 г. было самым длительным, но царь бывал в этом городе и в последующие годы. Он познакомился с городским бургомистром Негелиным (Негеляйном), вел с ним переписку. По заказу Петра Негелин приобретал книги для царской библиотеки и отсылал их в Россию.

С именем Петра связана и история знаменитой Радзивилловской (или Кёнигсбергской) летописи - древнерусского свода, доведенного до 1206 г. Летопись, содержащая 617 красочных миниатюр, принадлежала литовскому князю Б. Радзивиллу, а затем оказалась в собрании дворцовой библиотеки Кёнигсберга. Петр, живо интересовавшийся всякого рода древностями и раритетами, не мог не обратить на нее внимание.

До сих пор идут споры, когда царь познакомился с этим памятником старины. Русские ученые склоняются к тому, что это случилось в 1697 г. Немецкие источники сообщают о другой дате - 1711 г., что выглядит более правдоподобно, так как в документах великого посольства сей факт не запечатлелся.

В тот раз Петр посетил Кёнигсберг осенью, в ноябре. Он возвращался в Россию после поправки здоровья в Карлсбаде. В городе сделали кратковременную остановку, во время которой пришлось решать много неотложных государственных дел. И все же Петр нашел время побывать в библиотеке, осмотреть рукопись и "отдать распоряжение сделать выписки.”

Известный историк, автор "Деяний Петра Великого” И.И. Голиков считает, что это знаменательное событие произошло во время визита Петра в Кёнигсберг в апреле 1716 г., когда он "не оставил паки осмотреть редкости Кёнигсбергские, и к великому удовольствию своему нашел в библиотеке Радзивилловскую рукопись святого Нестора летописца. Тот час повелел оный списывать и прислать к себе, который действительно был списан и монархом привезен как некоторое сокровище в Петербург.”

Миниатюра из Радзивилловской (или Кёнигсбергской) летописи Миниатюра из Радзивилловской (или Кёнигсбергской) летописи

Заказанная царем копия была изготовлена и прислана в Санкт-Петербург в 1713 г., а после его смерти передана в библиотеку Академии наук. Над этой копией работали И.-В. Паузе, который перевел ее на немецкий язык, Г.-З. Байер, В.Н. Татищев, Г.-Ф. Миллер и М.В. Ломоносов.

Впоследствии в России оказался и сам оригинал. Мнения о том, как это произошло, также различны. По одной версии, летопись имела "московское происхождение”, и поэтому в 1761 г., когда Кёнигсберг находился в руках русских, была возвращена в Россию, передана в Библиотеку Академии наук, где и хранится в настоящее время.

Подобное мнение сформировал, видимо, А. Шлецер, в своей автобиографии по этому поводу сообщавший, что в 1760 г. русские воспользовались зависимостью Кёнигсберга "от России... и вытребовали из Кёнигсберга оригинал. Кёнигсбергская библиотека должна была выдать свою овечку”.

Но Шлецер все же утрировал, ибо обстоятельства появления летописи в Петербурге иные. Дело в том, что в 50-х годах XVIII в. шла подготовка к изданию Петровской копии Кёнигсбергской (Радзивилловской) летописи. В связи с этим президент Академии наук К.Г. Разумовский обратился к императрице Елизавете Петровне с просьбой получить из Кёнигсберга оригинал, с целью избежать при издании ошибок, которые могли оказаться в копии. В письме говорилось: "В Библиотеке Вашего императорского величества при Академии наук хранится список российского летописателя Нестора, которого блаженныя и вечнодостойныя памяти государь император Петр Великий на проезде своем через Кёнигсберг увидев в тамошней Королевской библиотеке, для себя списать велел. Но понеже Академия для разных усмотренных в том списке писцовых неисправностей сумневается, нет ли и в самых обстоятельствах, особливо в именах и летах, каких ошибок, для российской же истории весьма нужно знать и то, в котором веке оной в Кёнигсберге находящей подлинник писан и поколику на верность онаго полагаться можно. Того ради Академия наук сим всенижайше представляет, не соизволит Ваше императорское величество указать, чтоб помянутый манускрипт прислан был сюда из Кёнигсберга на малое время для рассмотрения и сличения с имеющийся в Библиотеке Вашего императорского величества копиею. А хранится он в Библиотеке, которая в королевском замке и по объявлению определенного при Библиотеке прусского надворного советника Горейского состоит в каталоге манускриптов Радзивилловской библиотеки. И дабы вместо требуемой книги не прислано было другой, то при сем прилагается список с первой страницы Несторова летописца.

Подано за подписанием его сиятельства Академии господина президента графа Кирилы Григорьевича Разумовского.

Подано октября 9 дня 1758 года”.

Изменившаяся в начале 60-х годов XVIII в. ситуация во внутренней и внешней политике России привела к тому, что летопись так и осталась на исконной родине.

Значимой для развития российской культуры оказалось и первая встреча Петра I с архитектором Б. Растрелли. Она произошла в Кёнигсберге в феврале 1716 г. О ней сообщает А.Г. Брикнер, а более подробный рассказ находим в сочинении И.И. Голикова: "Архитектор и испытанный художник многих искусств г. Растрелли” был приглашен на русскую службу из Парижа. По пути в Россию в Кёнигсберге он в течение часа беседовал с Петром I. Несмотря на столь краткую встречу, Растрелли сумел убедить царя в серьезности своих творческих намерений. Петр пишет по данному поводу письмо к Меншикову: "Доноситель сего Растрелий, который нанят во Франции и которого трактамент при сем прилагаю и когда он к нам прибудет, то чтоб против договору было плачено на наш щет, также и квартиры и прочее, дабы ни в чем неудовольствован не был, для привады других. Также даром время не тратил, велите пробы своего мастерства делать и модель палатам и огороду (саду) в Стрелине, и понеже вы не всегда в Петербурге будете, того для прикажите Брюсу, дабы он за ним смотрел, а они (Растрелли с сыном и помощником. - авт.) к нему и прибежище имеют”.

Но этого письма для Петра кажется мало, и он тут же пишет еще одно, непосредственно Я.В. Брюсу: "Мастеровые люди Растрелий с товарищи из Франции едут в нашу службу, о которых я довольно писал к князю Меншикову, но понеже оной обучаться будут, того для рекомендую вам (о чем и к нему писал) дабы они к вам прибежище имели, и вы о них старайтесь же, чтоб даром не жили, но пробы своего мастерства делали, также чтоб модель палатам и огороду в Стрелине своего мнения сделали”.

Контракт с Растрелли, о котором упоминает Петр, интересен с точки зрения характеристики многогранного таланта итальянского мастера. В нем указывается, что он "заключен на 3 года по 1500 рублев на год с сыном и учеником его. Проезд и дорожное содержание государево, безденежная квартира, и место на строение ему дома, который когда построится, уволен будет на 10 лет от постоев и всяких налогов; а буде он по истечении сроку не захочет остаться, то вольно ему будет дом свой продать и все свое вывезти и прочее.

Бартоломео РастреллиБартоломео Растрелли

Он же, Растрелли, обязался обучить Российских людей, сколько ему дано будет, всему тому, что он сам знает, безденежно, знания же его суть следующие: 1. Архитектура, снятие планов и делание фонтанов. 2. Скульптурное из мраморов, порфиров и прочее украшение. 3. Литейное из меди и железа. 4. Литейное же всяких вещей из стали и обделывание оных. 5. Делание из составов наподобие мрамора. 6. Разное штемпелей для монет и медалей. 7. Делание портретов из воску и гипса. 8. Живописание на мраморной и каменьях. 9. Декорации для театров”.

Петр не ошибся, рекомендуя Растрелли своим приближенным. Мастер-флорентиец Бартоломео Карло Растрелли, расставшись в Кёнигсберге с царем и приехав в Россию, остался в ней навсегда, проработав 28 лет. К лучшим творческим достижениям Растрелли-отца относится бронзовые бюсты Петра I и А. Меншикова, находящиеся в Ротонде Зимнего дворца. Большой вклад в развитие русской культуры внес и его сын - Франческо Бартоломео Растрелли. Именно по его проекту в 1754-1762 гг. будет построен Зимний дворец в Петербурге.

С Кёнигсбергом связана и история знаменитого "янтарного кабинета”, который Петр I получил в подарок от прусского короля Фридриха Вильгельма I в Гевельберге в 1716 г. Путь "янтарного кабинета” в Россию лежал через Кёнигсберг, где для его лучшей сохранности при транспортировке пришлось "ремонтировать телеги”, на которых кабинет перевозился, ящики с янтарем специально обтягивать кожей.

Все эти обстоятельства сыграли свою роль в том, что именно Кёнигсберг был избран царем, когда возникла нужда в обучении российской молодежи для употребления в различных структурах разраставшегося государственного аппарата. Но еще за несколько лет до этого в Кёнигсбергском университете появились первые россияне.

Первые студенты из России в Альбертине

Первым российским подданным, включенным в "Матрикул Кёнигсбергского университета” стал Иван-Богдан Блюментрост, будущий лейб-медик царицы Екатерины I. Он родился в Москве в 1676 г. и был сыном немецкого доктора, поступившего на русскую службу в царствование Алексея Михайловича. С дозволения Петра I Иван-Богдан был отправлен для обучения в Кёнигсбергский университет и был записан в число студентов 4 февраля 1697 г., специализировался в искусстве врачевания и в ноябре 1700 г. защитил диссертацию по медицине. Вернувшись в Россию, стал знаменитым доктором и был даже поставлен Петром I во главе всего медицинского дела в государстве.

Еще во время обучения в Кёнигсберге Блюментроста туда приехал его земляк Матвей Виниус, поступивший в университет в мае 1699 г. Предки Виниуса переселились в Россию во времена царствования первого Романова, приняли русское подданство и православие. Отец Матвея думный дьяк Андрей Андреевич Виниус был близок Петру I. По ходатайству отца Матвея был отпущен в Пруссию "для совершеннейшего изучения латинского и немецкого языков и иных наук”. После учебы в Альбертине Матвей путешествовал по Германии, посещал различные университеты и вновь вернулся в Кёнигсберг. Во время пребывания за границей Виниус выполнял некоторые поручения царя. В 1700 г. он получил указ Петра I о приведении заграничной почты в лучший порядок. Ему, в частности, поручалось заключить "новый почтовый договор с Брандербургским курфирстом об отсылке почт по направлению: Кёнигсберг-Тильзит-Вильно-Смоленск-Москва”.

Думный дьяк Андрей Виниус, первый русский почтмейстер Думный дьяк Андрей Виниус, первый русский почтмейстер

Вернувшись из-за границы в Россию, Матвей Виниус, в противоположность своему деду и отцу, не сделал карьеры. Причину биографы видят в его лености, беспутном образе жизни и ранней смерти.

Обучение в иностранных университетах постепенно становится важным условием быстрого продвижения по служебной лестнице. Видные сановники все чаще отваживаются отправлять своих отпрысков за границу, не упуская возможности устроить такое путешествие за казенный счет. При этом престижным становится не просто обучение "за морем”, а получение именно университетского образования.

В феврале 1700 г. к Петру I из Берлина обратился князь Осип Щербатый, бывший одним из участников Великого посольства 1697 г. и оставшийся, по всей видимости, за границей на учебу. Челобитчик просит царя дозволить ему "в Кениксберх в Прусы ехать и тамо свидетельство мое учинить, и тамо несколько недель на высокой школе побыть.” Желание провести хотя бы немного времени в университете князь Осип объясняет соображениями престижа: "Прошу, не изволь мне в том отказать, дабы кто не подумал, что мы будто украткою наши хитрости (науки. - авт.) у приватного человека выучили”.

21 августа 1701 г. с прошением на высочайшее имя обратился Павел Шафиров, родственник сподвижника царя, а впоследствии всемогущего петровского вице-канцлера Петра Шафирова. "Сынишко мой Мишка, - пишет податель челобитной, - изучен здесь на Москве в Школах латинского, и немецкого, и некоторую часть французского языков; и желаю я, холоп твой, дабы ему языки те в совершенство привесть и иное обучение восприять, чтоб мог... впредь службу свою показать, в чем Вы, великий государь, укажете, намерен его послать в Немецкое государство для научения в академию”. П. Шафиров просил царя дать на поездку денег из своей казны, сколько "Господь Бог по сердцу положит”.

В начале 1702 г. Михаил Шафиров был отпущен в Бранденбургскую землю для гражданских наук. На время его пребывания за границей царем установлено было жалованье "для учения ево и тамошнего житья” по 200 рублей в год. В Кёнигсбергский университет Шафиров поступил 31 января 1702 г. и полтора года совершенствовался в немецком языке, изучал философию и другие науки. Затем провел по нескольку месяцев в университетах Берлина, Галле, побывал в Голландии и Англии. На родину вернулся в ноябре 1705 г. и вскоре был определен переводчиком в Посольский приказ.

Наконец, назовем еще одного россиянина из этой первой группы студентов Альбертины - Василия Коневского. О нем известно, что в Кёнигсберг он прибыл из Киева и поступил в университет 20 декабря 1710 г. Как удалось установить, В. Каневский не принадлежал к благородному сословию, а был дворовым человеком кабинет-секретаря А.В. Макарова. Проучившись около полутора лет, Коневский самовольно покинул Кёнигсберг и явился к российскому коменданту Эльбинга Ф.Н. Балку. Последний получил от Макарова распоряжение "Коневского отправить до Кенизберха доучиватца, чему он прежде сего учился”. Но выполнить волю хозяина оказалось затруднительно: не было денег. "Я ево по прежнему вашему письму хотел отправить в Кенихсберх, - пишет Балк Макарову 13 августа 1712 г., - токмо он мне сказал, что де мне ехать ради доученья не с чем и денег у себя не имеет. И тот будто мастер без денег доучивать ево не будет, також пить и есть там будто нечего”. Как можно заключить из сохранившихся документов, в целях экономии В. Коневскому пришлось завершить образование в Риге.

Указ царя о посылке в Кёнигсберг на учебу подьячих

25 января 1716 г. Петр I подписал Именной указ, адресованный Сенату, "О посылке в Кёнигсберг молодых подьячих для научения немецкому языку”. В Указе было записано:

"Послать в Королевец человек 30 или 40, выбрав из молодых подьячих для научения немецкого языка, дабы удобнее в Коллегиум были, и послать за ними надзирателя, что, они не гуляли”.

Петр IПетр I

Почти через месяц последовал указ из Сената, которому как раз и было поручено организовать практическое исполнение монаршеского предначертания. В Сенатском указе от 19 февраля говорилось: "...в указанное число 40 человек взять из губерний и приказов 2 человек молодых робят добрых и умных, которые б могли науку восприять; и выбрав их в губерниях губернаторам, а в приказах судьям, и прислать в Санкт-Петербург в Канцелярию Сената, дав им в подмогу, и на проезд, и на прогоны”.

Самой трудной задачей, которую следовало решить Сенату в связи с петровским проектом, было изыскание немалых денежных средств, ибо царский указ не упоминал об источниках финансирования. После довольно длительного размышления Сенат постановил необходимую сумму на проезд, пропитание и обучение командированных за границу подьячих собрать "в губерниях и приказах с оставшихся подьячих - 250 ефимков человеку; а впредь по вся годы, покамест они в науке будут, сбирая с них же, подьячих, по 200 ефимков на человека, отсылать к ним без удержания”. В Сенате же была составлена разнарядка и отправлены соответствующие распоряжения по губерниям и приказам о посылке в столицу назначенного числа молодых подьячих от 2 до 4. Весной 1716 г. в столицу стали прибывать будущие студенты.

Однако формирование группы для отправки в Кёнигсберг растянулось на многие месяцы: некоторые губернии с большим опозданием отреагировали на Сенатский указ, а то и вовсе его проигнорировали. Зато в столичных конторах нашлось немало молодых людей, готовых тотчас же отправиться в заграничную командировку. Царю и в Сенат посылались прошения с просьбой послать их в Кёнигсберг вместо недосланных подьячих из той или иной губернии. Иван Колушкин из походной канцелярии сенатора П.М. Апраксина просил из четырех казанских кандидатов "одного одержать, а в то место из определенного жалованья... по желанию моему послать меня”. Иван Панов из Адмиралтейской канцелярии хотел, чтоб его включили в списки в счет Воронежской губернии, ибо "к той науке имею усердное желание”. Семен Севергин претендовал на место от Сибирской губернии, Степан Пучков и Андрей Волков - от Нижегородской. Почти все подобные просьбы были удовлетворены. Несмотря на вынужденные замены, в числе 33 отобранных подьячих оказались представители почти всех регионов России: 9 человек из Москвы, 5 - из Санкт-Петербурга, по 4 человека прибыли из Киевской и Сибирской губерний, три - из Казанской, По два - из Азовской, Архангелогородской, Нижегородской и Рижской (из Смоленска).

Прибывающие в столицу подьячие должны были до момента отправки в Кёнигсберг ежедневно являться в канцелярию Сената. Ожидание затянулось, многие впали в нужду и стали жаловаться в различные правительственные учреждения. Наконец, 14 сентября 1716 г. из Сената последовал указ: первых десять человек "для обучения немецкого языка до Королевца отправить на прибывших ныне ис Копенгагина караблях”. На отбывающих выписали два паспорта, выдали денег на дорогу по 35-50 ефимков и зачитали царский указ. Причем каждый письменно подтвердил, что указ слушал и ”елико Бог мне поможет, исполнять буду” 23 сентября девять из десяти студентов отплыли из Петербурга "на англинском карабле” в Данциг, где ожидали подходящей погоды, а оттуда опять морем прибыли в Кёнигсберг 26 октября, и уже 5 ноября "науку начали”. Один же из студентов, Иван Ершов, получив деньги, на корабле не появился. Царь велел сыскать его и доставить в столицу под караулом, а "отца ево дворы или пожитки описать на великого государя.” Карательных мер, впрочем, не потребовалось: через три месяца Ершов объявился в Кёнигсберге, объяснив задержку своею болезнью.

Вторая группа из шести человек была отправлена на почтовых подводах до Риги, оттуда тоже сухим путем достигла Кёнигсберга 23 февраля 1717 г. Остальные приехали весной и летом, а два последних студента оказались в месте назначения только 1 ноября.

Чему и как учились российские студенты в Кёнигсберге?

Прибывшие в Кёнигсберг российские подьячие не имели точных инструкций, каким образом должно проходить их обучение. Около половины почти сразу же по прибытии записались в число студентов университета. Остальные, не знавшие ни латыни, ни немецкого языка, вынуждены были устраиваться, кому как придется, нанимать частных учителей - "шпрахмейстеров”.

Однако уже первые месяцы учебы оказались омрачены постоянной нехваткой денег. Об обещанных по указу 200 ефимках приходилось только мечтать: целый год из России не поступало никаких средств. Из Кёнигсберга хлынул поток слезных прошений прислать долгожданный вексель. В своих коллективных письмах студенты сообщают: "В зимнее время пребываем как холодом изнуряемы, так и без науки, понеже хозяева, у которых мы имеем квартиры, видя сей замедленный вексель, отсылают от себя с квартир... того ради и по тюрьмам за долговыя деньги засажать хотят”. В другом письме жалуются, что не имея денег для оплаты учителей, они без науки "закосневают” и что язык не может выразить их положения: "Якобы самые шклавы (рабы. - авт.) здесь страждем; а некоторые, не имея кафтана и башмаков, из дворов не выходят... некоторые минувшую зиму в нетопленных избах претерпевали”. Обращаясь к царю, в Сенат, к вице-канцлеру, студенты просят их спасти, не дать пропасть в иностранстве и "не оставить в таком нищетстве всем напрасно згаснуть”.

Кёнигсберг. Вид на город в конце XVIII в.Кёнигсберг. Вид на город в конце XVIII в.

Положение подьячих стало столь нетерпимым, что в Петербург дважды был вынужден писать сам бургомистр Негелин, который подтвердил, что "российские ученики от неприсылки к ним денег нажили великие долги. И в том от заимодавцов посажены в тюрьмы, в которых и доныне почитай все обретаются, оставя свои науки”. Бургомистр предупредил, что ни один не будет освобожден, пока не заплатит долг. Речь уже идет не столько об учебе, пишет Негелин, сколько о выживании: деньги нужны в первую очередь на питание, ибо ученики "тают голодом”, да "на одежду им всем, понеже все ободрались”.

Второй неразрешимой проблемой для российских студентов стала неожиданно обрушившаяся на них вольность. Дело в том, что остался невыполненным важнейший пункт петровского указа о посылке с "робятами” надзирателя, "чтоб они не гуляли”. В Сенате то ли не подобрали подходящего человека, то ли захотели сэкономить на его жаловании, но было решено: "За ними вместо надзирателя смотреть велено присланному из Кабинета из их же братьи Василию Яковлеву. А нарочного надзирателя не послано”. Оказавшись человеком весьма добросовестным, В. Яковлев без устали писал доносы на своих товарищей, сообщая имена тех, кто "токмо в гулянье, и в сварах, и во всяких злодействах упражняютца, и напрасно деньги тратят”. Особенно его возмущают те, кто "для вящей своей вольности вписываются в академию”. Он предлагает царю лишить бездельников денег и всем запретить записываться в университет.

Слухи о неблагополучном положении российских посланцев в Кёнигсберге дошли, наконец, до государя. Петр был возмущен заключением студентов в тюрьму "к безславию народа российского”. Он приказал выдать деньги из казны, "дабы те ученики втуне время не препровождали и гладом не исчезали”. Кроме того, царь поручил бургомистру Негелину подыскать для студентов нужных учителей и "иметь в том над ними надлежащий присмотр”.

Получив из Санкт-Петербурга необходимую сумму, Негелин оплатил студенческие долги и заключил 1 декабря 1718 г. контракт на обучение всех 33 российских учеников в школе "иоридического кандидата” Петра Стеофаса. Последний содержал частную школу, в которой обучались дворяне из Прибалтики, в основном лифляндцы, до поступления в университет.

Согласно условиям контракта, Стеофас обязан был обеспечивать всех студентов "столом, квартерами, постелями, дровами, свечами”, а также обучать латыни, немецкому и французскому языкам, географии, истории, математике. По освоении языков программу намечалось расширить за счет различных частей философии и юриспруденции. За каждого студента ежегодно вносилась плата в 300 гульденов.

Первое время учение шло, как положено и как это было определено бургомистром и юридическим кандидатом. Но вскоре русские "робята” освоились, стали предъявлять претензии относительно того, чему и как их учат - в Санкт-Петербург пошел новый поток жалоб.

Россияне, во-первых, были недовольны чрезмерной учебной нагрузкой: "...языки и другие сциенции, более десяти вещей вдруг начали. Однако поныне, чрез полтора года, ни единые от оных возмогли окончать”. Во-вторых, студенты подозревают своего учителя в том, что он специально дает им только самые общие сведения по изучаемым предметам и не допускает до совершенствования хотя бы в некоторых из них. В-третьих, их не устраивают условия обучения и проживания: "В один дом собраны все, також и к науке на 2 части определены по 15 человек в ызбе, в которых только по одному учителю, и на квартирах разставлены человека по 3 и по 4 в ызбе, все русские, где нималой экзерциции в языках иметь невозможно”.

Последнее обстоятельство составляло, пожалуй, главную и весьма обоснованную претензию. В конце концов подьячих послали учиться прежде всего немецкому языку, а создание замкнутого русского коллектива (и в школе, и дома) препятствовало нормальной языковой практике. Студенты пишут, что "никогда не имеют случая с иноземцами разговаривать, чего ради просили там многократно, дабы могли примешаны быть между иноземцами, что весьма отказано”. Некоторые даже вынуждены были нанимать себе частных учителей на свои деньги, которые они получали на книги и на платье.

Любопытный вывод делают студенты: они считают себя не вправе возвращаться на государеву службу недоучившимися, а посему предлагают продлить их пребывание за границей и "опасаючись от Его величества гнева, просят, дабы для лутчаго ускорения их наук повелено было, их разобрав, разослать дале к добрым Академиям, чтоб так их время, как и Его величествия употребляемые на них деньги с возможным плодом обращатися могли”.

Кафедральный собор на острове Кнайпхоф, служивший одновременно университетской церковью. Рисунок 1716 г. Кафедральный собор на острове Кнайпхоф, служивший одновременно университетской церковью. Рисунок 1716 г.

П. Стеофас также решил сообщить в российскую столицу свое мнение о причинах происходящих недоразумений. Юридический кандидат пишет 20 июня 1720 г., что начал учить студентов "по моей совести во всех добрых науках счастливым началам... А когда они нечто присмотрели... и в науках отчасти обучилися, тогда им то учение и обхождение весьма показалося трудно... того ради они тайным образом в Санкт-Петербурх ложно на меня писали и мне противности чинить обещались”.

Далее Стеофас приводит целый перечень прегрешений своих подопечных, причем на первое место ставит "леность и склонность к гулянию”. По его словам, студенты не пропускали ни одного праздника (как немецких, так и российских). На школьные занятия с самого начала ходили нерегулярно, а потом "почитай и все от школ отлучилися”. "И большая часть в неистовых обхождениях и бесчестных забавах свое время препровождали, - пишет учитель, рассказывая о штрафах и даже арестах самых непотребных, - от сего никакой помощи не учинилося”. В заключение Стеофас сообщает, что доучил их до конца оговоренного срока и продлевать договор не видит возможности.

Претензии учителя в отношении, по крайней мере, некоторых из российских студентов не были лишены оснований. 19 октября 1719 г. Сенат по указу Петра I разбирал жалобы на двух "подьяческих детей”, обучавшихся в Кёнигсберге, Матвея Макова и Федора Копылова. В решении Сената говорилось, что названные студенты "непотребно житие свое препровождали, и ничему не учились, и государево жалованье получали туне, и для того оттуда присланы в Санкт-Петербурк и наказанию приговорили написать в матрозы...”

Результаты обучения

Конфликт студентов с юридическим кандидатом едва не закончился скандалом. Когда 19 июня 1720 г. истек оплаченный срок договора, "учитель наш, - пишут студенты, - того ж самого числа всем нам отказал так в науке, как и в квартирах, которые того ж дня очистить принуждены. Такожде и господин Негелин сказал, что с нами никакова дела иметь не будет. Для того что впредь на нас никаких денег не пришлетца, а здешним жителям уже давно от него объявлено, дабы нам ни в чем не верили, ибо из Санкт-Петербурха ни в какой кредит нам здесь вступать не повелено”.

Получив столь противоречивые донесения из Кёнигсберга, в Сенате рассудили по справедливости. Всех оставшихся 30 студентов решено было отозвать домой и проэкзаменовать. Достойных послать учиться дальше, а с теми, кто к наукам оказался негодным и "брав жалование, жили кроме наук непотребно, и тем указ учинить по разсмотрению коллегии, смотря по винам их, кто чему будет достоин”.

В середине июля 1720 г. российские подьячие, отучившись в Кёнигсберге по 3-3.5 года, в количестве 29 человек через Ригу были отправлены в Санкт-Петербург. "А тридесятой, - пишет в сопроводительном письме Негелин, - через некоторые дни здесь невидим стал. И сказывают, что он с непотребными людьми, которыми он всегда здесь обходился, пошел в деревню...” Илья Протопопов, о котором пишет Негелин, нашелся почти через год, он подал в Коллегию иностранных дел слезное прошение, объясняя свое невозвращение помутнением разума и тем, что во время отъезда его собратьев из Кёнигсберга он "весьма скорбен был”.

Несмотря на возникавшие проблемы и недоразумения, результаты заграничного обучения этой первой большой группы русских людей из числа простолюдинов оказались весьма позитивными. Из 29 выпускников школы профессора Стеофаса (14 из них к тому же учились в Кёнигсбергском университете) выдержали устроенный им по возвращении в Сенате экзамен и определены в службу 28 человек. Четверых направили в центральный аппарат Коллегии иностранных дел, 8 человек послали переводчиками в российские дипломатические миссии в Берлине, Англии, Голландии, Дании, Польше. Наконец, еще 16 человек стали служить в различных учреждениях Адмиралтейской коллегии.

Авторы: Костяшов Юрий Владимирович - доктор исторических наук, профессор кафедры зарубежной истории и международных отношений БФУ им. И. Канта, Кретинин Геннадий Викторович - доктор исторических наук, профессор кафедры специальных исторических дисциплин и региональной истории.

http://www.intellika.info/

Категория: ВИЭ | Добавил: Василий (24-Июль-2013)
Просмотров: 819 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]